«Стеклянный зверинец»

Тенесси Уильямса в Псковском драматическом театре им. Пушкина (премьера)

afisha02

afisha01

Премьера драматического шедевра Т.Уильмса «Стеклянный зверинец» состоялась в 1945 году. Событие сделало автора безусловно знаменитым, богатым и несчастным более, чем прежде. Простая и искреняя, писавшаяся ночами в тесноте американских меблирашек и литературного измытавающего изгойства она, эта пьеса, о том, из-за чего в более поздней «Ночи игуаны» Т. Уильямс уже «почтительнейше» — по Ивану Карамазову — возвращает Богу, «этому уголовнику», личный свой билет в «царствие Божие». Не больше и не меньше.

«Я не отправился на луну. Я уехал гораздо дальше, ибо время — наибольшее растояние между двумя точками… Я много ездил… Я хотел где-то прижиться, но что-то гнало меня все дальше и дальше. Это всегда накатывало неожиданно, заставало врасплох. Иногда — знакомая мелодия. Иногда лишь осколок стекла… И вдруг словно сестра коснется моего плеча. Я поварачиваюсь, смотрю ей в глаза… О Лаура, я хотел уйти от тебя, но не могу! Я не думал, что то так привязан к тебе. Я достаю сигарету, перехожу улицу, захожу в кино или бар, беру выпить, я заговариваю с первым встречным — делаю все, что может погасить свечи воспоминаний!…»

Брат рассказывает нам историю сестры, рассказывает про уничтожение надежд и сокрушение ее сердца, и несправедливость, несносимость душе этой «чужой боли», как смерти ребенка, оказывается достаточным пределом для усомненья в гармонии мира, в божественном смысле человеческого бытия.

«Страх и стремление уйти от всего неприятного — вот два хищных зверька, кусают друг друга за хвост в бешено вращающейся клетке нашего издерганного мира. Они не дают проявлять нам излишнюю чувствительность…». Однако как раз «излишняя чувствительность» и дает создателю «Стеклянного зверинца» творческую и душевную силу не убежать, а поставить этот важнейший для человеческого существования вопрос. Метод убегания, нерешения его и бесконечного откладывания впрок, коим мы все по преимуществу «спасаемся» оборачивается путем к погибели.

Однако не все, мы знаем , «возратили билет» и не все «убежали от решения», не все и не всегда, а потому отвага и искренность с которыми, не давая себя отвлечь или обмануться, с мукой сердца обнажает перед нами это острие выбора художник, является все-таки подмогой человеку. Ибо чем острее, бескомпромисснее и уясненней ситуация, тем ближе она к не имитированному разрешению. Разрешать же в меру свою предоставлено, как известно, в свободе воли любому из нас.

Поставить подобную пьесу сегодня в таком городе как Псков — удивительный и драгоценный культурный поступок. Как будто изведав, что и наисамые репризно-клубничные, нисходящие к зрительной потребе публики спектакли, «более (по Толстому) действующие на нервы, чем на чувствво», — даже и они не собирают нужного зала, точно махнув рукой на беспросвет реалий и всякого рода просчитывания, театр отважился на обреченное да зато веселящее сердцо дело, не постояв ни за щедрой, как требует настоящее, душевной отдачею, ни накопленным долгими годами работы мастерством. Тот самый риск, который есть, как водится, самое благородное дело.

«Тонкий, хрупкий материал её, — сказано про пьесу автором в предпосылаемом тексту введении, — непременно предпологают умелую режиссуру и создание соответствующей атмосферы.»* Спектакль состоялся, а стало быть на лицо и то и другое: и режиссура, и атмосфера. Быть может, местами не слишком (или слишком) доверяющий зрителю постановщик сознающе спорно идет на огрубление театрального языка, но к счастью, это опасное обстоятельство не повреждает требующий сугубой осторожности смысловой стержень. Так «улыбающийся очень красивый молодой человек в солдатской фуражке» (фотография «сбежавшего» главы семейства) заменен в спектакле неким известного пошиба франтом-элегантом с тросточкою, физический недостаток героини, её хромота, недостаток «едва заметный» по Уильямсу, утрирован режессурой от этого едва до более чем**, а музыка — музыкальное оформление Игоря Козно — «самая веселая, самая нежная и, пожалуй, самая грустная мелодия на свете», по замыслу озвучивающая её же, Лауры, целомудренно-застенчивую в выявлениях тему, решена в спектакле знакомо знаковой — Америка, мол, джазовой мелодией из «Порги и Бесс». Возможно, причиною и чисто технические какие-то обстоятельства, но в чем-то угаданная музыка гремит временами слишком уж громко и спрямляюще.

Постановщик спектакля Вадим Радун совместно с Юрием Тимофеевым выступает здесь и как художник-сценограф. Посему удачные и не очень «находки» и «придумки» (выпускающий вспоминаемую героем мать холодильник на сцене, дистанционно включающиеся телевизоры, играющие лицами героев же и «фоном жизни», золотой из под лампы дождь в патетические миги или вальс с исчезающей по прекрасному закону художества хромотой героини, — хореография Ларисы Осиповой, — и т. п.) — это, разумеется, главным образом его, постановщика, помимо общей заслуги, частные победы и мелкие поражения. Во всяком случае, «звук правдивости и понимания», принципиально важный автору, донесен, как бы там ни было, к финалу практически нерасплесканным.

Однако, главная все-таки краса, удача и радость этого спектакля, как это и должно быть, в безошибочном выборе и работе актеров. Узнаваемо, под узнающий родное и знакомое смех в зале ведет свою роль матери семейства Аманды Лариса Крамер. Кажется, так она по-актерски рада случаю «поиграть» в столь благодатном наконец материале, так много она может и умеет, что к общей нашей зрительской радости буквально купается в своей роли, ничуть не стараясь показаться ни некрасивой, ни отталкивающей, ни жалкой. Ей по плечу и гротеск, и почти буффонада и какой-то чуть не пантомимический юмор, а это несомненные признаки мастерства и подлинного от Бога дара. Но! «Хотя по недомыслию, — заясняет этот характер сам автор, — она бывает жестока, в душе ее живет нежность…». Вот этой бы «нежности» чуточку поболее да окорачивающей себя озаботы об общем деле, дабы к финалу «вместо нелепой суматошности» (она-то получилась замечательно) поотчетливей разгляделась нами ее, Аманды, невыдуманное «достоинство и трагическая красота.»

Задушевно, просто, с почти физически ощущаемой добротой, исходящей от всего ее облика, играет свою Лауру Галина Шукшанова. Зло, полузло или «слишком человеческое» всегда бывает богаче светотенью и красками, нежели белый цвет, а поэтому именно эта роль актерски самая трудная. «Божественное сияние, которым светился лик Лауры, погасло и сменилось бесконечной грустью…» Малейший сбой в сентиментальность или выспренность грозят зафальшиветь и погубить все дело. Несуществующий в природе единорог, фигурка из стеклянного зверинца Лауры, символ веселой ее чистоты и целомудрия девства, именно благодаря высокой наполненности этой роли, оказался-таки существующим…

«Милый и заурядный молодой человек» в исполнении Александра Дертева таков в основном и есть. Роль вроде бы выстроена и выдержана, разве что… ну скажем мячом по сцене можно было стучать поубедительнее, коль уж «объявлен» тот же — один из нескольких — баскетбольный талант.

Открыто цитатно, стильно и словно на едином вдохе-выдохе без слов исполняет эпизодическую свою роль (почти танец) «ночной бабочки» привлекательная Елена Савельева.

Лучшей же долей в этой общей сценической удаче театра представляется мне работа Виктора Яковлева. Как бы не весь, а лишь необходимо нужной частью себя отыгрывается им по ходу роли то ребенок, то юноша, а то вот уже и сам, «весь», рассказывающий нам свою муку взрослый, усталый и надломленный человек… «Его гложет совесть, но он вынужден поступать безжалостно, что бы вырваться из западни…» Ценно, что актер играет почти без аффектации, по-мужски, что он весьма кстати и неподдельно пластичен в этой заявленной как «пластическая драма» постановке, что не жалея собственной души, он глубже всех вероятно чувствует себястоимость и серьез ведущегося разговора. А потому ему как бы не до себя, как и его герою Тому, вообще плевать на себя, поскольку (и это замечательно чувствуется нами) «вырывающийся» из западни Том никуда в сущности не вырывается, поскольку западня это ведь всего-навсего сама любовь и есть, а это значит либо ты, сохранив ее в себе, остаешься живым, либо, раставшись с нею, живешь мертвым.

Итожа напоследок дилетантские и по одному уж этому непростительно дерзкие, верно «зрительские» заметки, скажу еще раз: в трагической по сути ситуации неизбежно полупустого зала и день ото дня скудеющего душой и духом времени наш театр им. Пушкина высказался неожиданно и прекрасно: «прямым и простым, благородным» образом.

«Не видел тонких рук таких
я даже у дождя….»

«Задуй свечи, Лаура… и — прощай…»

* Т. Уильямс. «Драма — мир остановившегося времени».

** Не исключенно, впрочем, что постановщик прав: нынешние мы, зрители, и впрямь ведь можем не заметить «едва заметное».

 

В. Курносенко. 1999.