Осуществление

О моноспектакле Евгения Вохминцева «Записки сумашедшего»

zc

«Гоголь — пример великого человека. Выложите его из русской действительности, жизни, духовного развития: право, по-терять всю Белоруссию не страшнее станет…». Вот что принес на землю Христос каких чичиковых, и собакевичей, и коробочек. Какое тупоумие и скудодушевность…». Это Розанов разных лет, который не любил и мало хвалил Гоголя, который всю жизнь пытался разгадать тайну его чарующей силы.

Марина Цветаева нашла слово: чары. Речь шла о пушкинском Пугачеве. Но, быть может, мало кому из наших русских явлений больше всего подходит именно это слово, нежели Гоголю.

«Боже! Что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня… За что они мучат меня? Чего они хотят от меня бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею….». Это из последнего аккорда «Записок», самое уже страшное, самое безысходное. И сколько же нас, сегодняшних или вчерашних, могло бы в иные минуты… ну да, присоединиться к этому крику человека в ночи? Пропадающего, я хочу сказать, в ночи и бесии.

«Матушка, урони слезинку на его бедную головушку!».

Где уж туг выход, если еще хоть как-то не окаменело сердце?

Когда где-то в семидесятые годы я услышал монооперу Шнитке на тот же текст, тогда выхода не было точно.

«Матушка, урони слезинку…».

Сегодня какое-то другое впечатление. Я пытаюсь разобраться — почему? Вот слова: «На свете счастья нет…». Или: «На всех стихиях человек — тиран, предатель или узник… Или: «И с отвращением читая жизнь мою…. ». И гибель, страшная гибель из-за любимой женщины, из-за неосуществления любви, может быть, крах и банкротство, сорок тысяч долга, дети… И все-равно: «Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет…». Именно любовь. «Мороз и солнце, день чудесный..». «Роняет лес багряный свой убор….».

Кто-то сказал: «Блок не даст мне пропасть…». Но уж кто не даст пропасть, то это Пушкин. Это он дал нам, всем русским. интонацию и сам тон жизни, способ понимать вещи, «поэзию жизни», красоту ее и печаль. Трагическую, но прекрасную данность существования.

И вот Гоголь. Вторая фигура. Ученик и преемник. Конгенгиальный современник младший, с кем сам Александр Сергеевич призывал себя держать ухо востро. Что тут за секрет? Откуда взялись все эти поручики пироговы, поприщины, коробочки и ноздревы?

Откуда «Невский проспект», обрамляющий окаемом спектакль Евгения Вохминцева (не знаю, правда, органическая эта, находка постановщика или нет; есть как бы и то, и это… Может быть, все же органическая), откуда «Ревизор», «Мертвые души» и вот эти самые, писанные двадцатипятилетним человеком «Записки»? Не один ли это только морок, «видение», обман, не одно ли о-чарование и разо-чарование? Не самогипноз ли это некий?

Ведь если разбираться, все непременно всегда кончается разоблачением. Разо-чарованием. Так и здесь, в «Записках сумасшедшего». Отчего? Рискну высказать вот такое соображение: и автор, и все его герои, и, в конечном счете, все его «произведения» — это страстная попытка соития с подлинной жизнью.

Ускользающая.

Всегда страстно и мучительно, но всякий же раз честно сама перед собой разоблачающаяся.

Это ужасно горько и страшно и, быть может, опасно для того, кто доверится этим чарам с простым сердцем, это может быть «недоверие» в саму возможность жизни. Здесь и пролегает черта между луной и солнцем, между Гоголем и Пушкиным.

Пушкин — печальная, безответная и пусть трагическая, но любовь, а Гоголь… плач по ее —любви — невозможности.

«Матушка, урони слезинку на его бедную головушку».

Все это произнесено. Потерь нет. У артиста хватило и таланта, и ума, и опыта жизни, чтобы быть в соответствии с этой бездонной горечью и бедой, но… но… что-то другое тут. Выходишь после спектакля вовсе не в тупике, что-то успело случиться, что-то бесконечно важное для сердца. Что? Потом, когда начинаешь разбираться, не знаю, может быть, я ошибусь, но кажется, что мимолетно проявился образ артиста… Аксентий Поприщин, этот странный человек, таким детским, смешным, эгоистичным и беззащитно симпатичным смотрится в исполнении Вохминцева, что потом, когда уже происходит трагедия, вы все равно сберегаете в себе что-то страшно важное, непобедимое ею.

«Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…». Страдание — жизнь, тоже жизнь. Дон Гуан у того же Пушкина за минуту до смерти в первый раз в жизни влюбляется в женщину.
Впервые платит.
Смертью.
И этот «риск любви» все освещает и возвращает человеку его достоинство. Без риска выйдет только плач.

По неосуществимости.

Вот это-то — риск любви— и сумел, на мои взгляд, наработать Вохминцев перед неразрешимой трагедией финала повести.

«Доверие…». В этом больше силы, чем в иронии и уме.

«Есть тот, кто бесконечно бережно подддержит в своих ладонях все падения…» Это из Рильке. Вот это-то доверие и сумел какой-то теплотой сердца своего выразить артист; поэтому-то, выходя со спектакля, вы не чувствуете, при всей полноте впечатления, неразрешимости и тоски. Вы чувствуете нечто другое.

Пушкина.
Риск любви.
«Мороз и солнце…».

Вы задумываетесь.

Спектакль поставлен Анатолием Морозовым. Режиссер — Юрий Цапник. Единственный исполнитель — Евгений Вохминцев.

В. Курносенко, писатель.
17.12.93.

Реклама