Куда ты, Жеребенок?

Владимир Курносенко

VK_ger

По поводу одного спектакля театра кукол

«Свобода живет только там, где человек свободен перед самим собой, где нет стыда и жалости к самому себе. И потому всякий человек может быть свободным, и никто не может лишить его свободы, если он сам того не захочет. Насилие, которое захочет человек применить как будто для удовлетворения собственной свободы, на самом деле уничтожит эту свободу, ибо где сила, — там нет свободы, свобода там, где совесть и отсутствие стыда перед собой за дела свои… »

Андрей Платонов, 1927

В нашем театре кукол спектакль «Куда ты, Жеребенок» прошел всего несколько раз. То отменяли из-за отсутствия публики, то организационные накладки, неразбериха, то вот уехал исполнитель заглавной роли Коля Архипов… а главное, кажется, простыл, да саднит посё след сбежавшего месяцем раньше создателя спектакля его режиссера-постановщика Владимира Гусарова.

Да! Утрачивает остатние крохи скудной духовной своей трапезы Челябинск, город, покидаемый художниками, артистами и поэтами. Невезучий рапортовик-исполнитель вечно лукавствующей власти, ошибка индустриальной гигантомании 30-х, обманывающий и чуть ли не сознательно обманывающийся якобы «по простоте», город по сей день выстраивающийся у жалких газетных ларьков, безрыбый в духовном смысле даже раками… И вот эта убегающая, покидающая навсегда рожденная в нем поэзия.

Когда-то тот же Платонов сказал, что Пушкина Россия родила в утешение себе от великой нужды. Чем же мы-то утешаемся теперь в нашем городище? Разве тем, что, дескать, самый крупный по стране неучтенный финансовый капитал, что мощнейшая промышленная и прочая мафия… Э-эх, ладно! Разберемся лучше поконкретнее с тем, что же случилось с Жеребенком.

А вот что. Ослабевший, отбившийся от табуна Жеребенок очутился невзначай в некоем цирковом балагане и, по неопытности приняв энергичную саморекламу за праздник, попался, как это водится, в ловушку. Использовав его доверчивость, его «фиксируют», прибивают мягкие детские его копытца к вращающейся на потребу карусели. Утратив свободу двигаться, взамен он обретает возможность есть сахарную вату и крышу над головою.

Немало, ясное дело, если совсем недавно ты впервые пережил настоящую, смертельно страшную бурю. Ну и что, что сделается тебе тоскливо порою, ну и что, что заноет в дурном предчувствии сердце… Привыкнешь! — как вещают все тут сами вполне пообвыкшиеся. А потом крыша ведь, не забывай, над головою, сахарная опять же вата. И все-таки потом побег, риск и мужанье самостоятельного существования и (первое художественное открытие постановщика) прослеживанье впаралель антиподной Жеребенку судьбы, судьбы сытого и вроде довольного сделанным когда-то «выбором» Коняги. Коняга — второй герой кукольного этого спектакля «Куда ты, Жеребенок». Прослеживанье, случившееся чуть ли, кажется, не случайно, совсем во времени коротенькое, но художественно убедительное, исчерпывающее.

Если воля Жеребенка достаточно все-таки абстрактна и угадана лишь по общему ощущению, то финишная прямая и кончина продавшегося за чечевичную похлебку Коняги щемяще узнаваема, пластически безупречна. Жонглерские кольца выпадают из цепких когда-то рук, падают, катятся со сцены к нам в зал. С Коняги снимают нарядные одежды и — вот, вот! — выступают вдруг нам в самые глаза выпяченные, надсаженные жалкой жизнью сукиного сына сиротские его ребра. Все! Амба. Финита ля комедия.

«Где совесть и отсутствие стыда за дела свои…»

Вековечное предпочтенье выгоды-синицы сомнительному для газетного сознания небесному журавлю. Повернее бы заработать, а там уж, не беспокойтесь, мы подверстаем какое потребуется (хоть бы и религиозное) мировоззрение! Но как это хорошо, как нужно нам, конягам, увидеть вот так со стороны жалкие свои ребра!

Тот самый хитренький вроде бы «выбор» первого хода. Слукавлю-де, а там поглядим, дающий безусловный выигрыш на первом круге марафона жизни, а на втором, на третьем или пусть даже на сотом, но отодвинутый впрок вопрос неминуемо вырастет из-под земли вновь. Ну да, «жизни и смерти», «загадки существования»… ну да, сущностного уже выяснения причин и следствий твоего собственного «добра и зла».

Жеребята тоже ведь гибнут, и, как правило, раньше и чаще, чем Коняги, но гибель их лишь телесна, души их остаются целы и прекрасны, их жалко, но ими восхищаешься и гордишься сквозь слезы сочувствия, зная или веруя, что где-то там, в засмертных пространствах и времени с ними все хорошо и замечательно… Но отчего такая горечь, такой беспросветный мрак и горечь в кончине вот этого Коняги, что «мелким обманом, лестью и ложью» обошел-таки глупых жеребят на всех вроде бы жизнеповоротах?! Не потому ли, что здесь смерть подлинная уже и полная, что здесь-то последний и не возродимый более мрак.

Жеребенок — это Поэзия. Поэзии же, как заметил воспевший ветры революции Блок, не хватает воздуху, когда она прибивается копытами на хоть чью, но потребу. Поэзия самим смыслом своим свободна, как любовь. Нельзя служить Богу и Мамоне одновременно, учил Спаситель. И как это ни противоречит моменту времени, истинность этой заметы верна. Если ложка блага (что бы ни пелось и как ни понималось бы вокруг вас) во всех случаях попадает в ваш рот, ищите в своих копытах гвозди! По-иному не бывает. Ведь именно для того, чтобы ополовинить или хоть ущербить истину, которую вам предназначено ведать, вы и делите добывающе сомыслие в чьем-нибудь очередном балагане.

Второе художественное открытие Гусарова в Жеребенке — это роль Пьеро, которой нет в пьесе болгарской писательницы Рады Московой. Пьеро, как я понял, это что-то вроде ангела-хранителя Жеребенка, это его отделенная, но следующая за мим небесная душа. Роль эту конгениально замыслу играет без куклы Марианна Тарасова. Душа —ангел-хранитель — мучается где-то всегда рядом с нашим Жеребенком, волнуется, трепещет и хранит. Случается, даже нашептывает вольные, ведущие к подлинному спасению мысли. Осторожными, как у самого Бога, ладонями подхватывает в падениях… Ах, как тонко, с какою напряженного завораживающей нежностью существует на сцене в этой потрясающей роли актриса!

Ну и ключевая фраза спектакля, вычленная в тексте пьесы и художественно укрупненная до «знака»:

— Ты не конь, — догадывается, прозревает вдруг друг Жеребенка Малыш, — ты только п о х о ж на коня.

Это озарение про Конягу, многое, быть может, объяснившее бы нам, примерь мы его на себя.

— Ты не город, …ск, ты только похож на него!..
И куда гонишь ты, Коняга-город, тонкокожих своих жеребят?
О поэзии, о прозрачной, как запах травы, «художественности» спектакля прозой говорить тяжело. Такие подчас отдаленные от прямого воздействия, сложносоставные метафоры, аллюзии и аккорды извлекает из подвластного инструментария режиссер. Рождается ч у в с т в о. Попытка анатомировать способ его созидания вряд ли приблизит нас к истине. Скажу лишь догадку. Художественность здесь та самая, ван-гоговская, андрей-платоновская, понимаемая как «любовь к человеку». Конягу играет Федор Псарев. Малыша — Валентина Ширяева. Художник спектакля и создатель кукол Александр Ечеин. Музыка Павла Довгополого.

Спектакль ведь все-таки был. К сожалению, в нашем не доверяющем собственному вкусу городе, где художественный успех определяется не самим фактом искусства, а той биркой, которую прибьет к нему какой-нибудь конкурс, лучше если заграничный, — в нашем, повторю, Коняге-городе спектакль этот остался практически не замеченным. Однако я своими глазами видел, как вступали в боковые проходы зала театральные гардеробщицы («…послушать Жеребенка Колю»), слышал, как внезапно смолкали неуправляемые дети челябинских наших спецшкол-интернатов, верняком мобилизованные на развей билетных завалов. И не забуду теперь, как вроде бы даже яснели их затуманенные спасительным идиотизмом глаза, загадочная эта поволока… Не лукавствующим бо умом, а только лишь простым да вот вещим, оказывается, сердцем человека…

Я сижу среди них и волнуюсь — ну почему? Почему-у? Ведь не в ученых же бомбоделов, не за малую отнюдь мзду напрягавшихся для превосходства «системы», не в честноглазых чиновников-депутатов, тоже, как выясняется, вовсе не обижающих себя, и не в обкомовских обаятельных прикормильцев вбухал наш трудяга-коняга столько былого все-таки сердца и пролетарской души?! Ведь услыхал Господь — треснуло, поехало швами липовое гнилое сооруженьице духовной этой полушпаны, отчего ж не меняется-то? Отчего та же в сущности шпана, беда да покиданье нас нашими жеребятами?.. Почему убежал даже близорукий (—7) Коля Архипов, у коего был и хранился дар нефальшивого звука?.. Отчего сделался не нужен нам, вконец, кажется, обезумевшим в бездарно-бесконечном выживаньи, в коняжьей этой псевдомудрости на все времена до горизонта?

Куда, куда бежит от нас, из нашего города поэзия?

Куда, душа?

«Общее дело», Челябинск, 1993, № 2 (8)