Два анекдота на одну тему

2ane

О новом спектакле Челябинской драмы

«…Игровой, событийный, ролевой, склонный то шутить с публикой, то не на шутку тревожить и даже пугать, остроумный театр Вампилова несет с собой привкус подлинности, вот почему такой неотразимой жизненностью веет от всех его пьес». Эту цитату из К. Рудницкого можно прочесть в программке, которую продают у входа в зал.

Возможно, слова эти для кого-то вполне достаточны и даже «неотразимо» верны, спорить тут не с чем. Но мы-то в начале восьмидесятых брали, помнится, ноту повыше. В живом еще в ту пору журнале «Сибирские огни» статью о книжке Вампилова, выпущенную Восточно-Сибирским книжным издательством, я завершал так: «Пьесы Вампипова вернули его поколению высокую эту потребность и надежду быть хорошим человеком, а не только стремиться казаться им изо всех сил. Это очень и очень многого стоит, и когда в кратком очерке биографии драматурга мы читаем, что Александр Вампилов был рожден в семье сельского учителя неподалеку от Иркутска в дни, когда отмечалось 100-летие после смерти Пушкина, и в честь великого поэта получил свое имя, нам уже не кажется это случайным, мы чувствуем тут и назначение, и судьбу».

Да, дело не в одном «таланте». Отнюдь. В Вампилове было то, что безошибочно позволяло говорить о главном. То, что было у его сверстников — «шестидесятников», у Ларисы Шепитько и у Андрея Тарковского. Не всегда пусть, но приоткрывавшее все-таки настоящее небо.

В статье моей основной упор делался на «Утиную охоту», центральную вампиловскую пьесу. «Все страшное. прожитое героем на наших глазах было не зря, это вовсе не проигранная жизнь, как соблазнительно считать с высот наших «непроигранных», это начало новой, еще без пути, но уже с обретением дна под ногами. Зилов заработал свою правду о себе. Он действительно поедет на охоту, но он уже знает о себе побольше, чем мы с вами. Ведь у него-то суд позади, а у нас? Боюсь, что для многих это дело вообще окажется непосильным…» Да, вот так.

Сегодня бы у меня так не написалось. Не хватило бы пафоса. Тем паче, что «суд»-то пошел полным ходом, самый что ни на есть большинством населения ощутимый. Заслуженный он или нет, каждый решит это сам, но качеству этого решения, быть может, капельку поспособствует спектакль «Провинциальные анекдоты», что идет в драматическом нашем театре имени Цвиллинга.

«Анекдоты» впервые ставил в Ленинграде Георгий Товстоногов, и этот спектакль в ту пору был чрезвычайно важен самому Вампилову, титаническими усилиями пробивавшемуся на сцену у себя в Иркутске.

Сказать честно, идти в театр было страшновато. И страх внушался тем, что Вампилов мог быть прочитан именно как «остроумный» и с «неотразимой жизненностью»…

Когда после второго звонка зал был все еще практически пуст, хотелось жмуриться и глядеть в пол. Наши-то артисты попривыкли, а вот Вампилов… Однако к раздвиганию занавеса все как-то незаметно заполнилось, остались пустовать лишь угловые крылышки на задах.

А потом этот самый зал благодарно и горячо, как и умеют-то, кажется, только у нас в Челябинске, хлопал, чуть ли не встав, и с каждым выходом на поклоны лица артистов делались все светлее, и уж ради этого одного только хотелось хлопать, хлопать и хлопать, пренебрегши порядковым номером в гардеробной неизбежной очереди с номерком.

В центре первого «анекдота» «История с метранпажем» — администратор гостиницы Калошин.

Он из тех низовых провинциальных начальников (да, собственно, все они в чем-то таковы и одинаковы), у кого, так говорил Гоголь, лицо к высшим «сплошной сахар», а к низшим один почему-то только «уксус». Давить слабых и подличать пред сильными — наиглавнейшее их, как правило, оружие, и как раз здесь, в «Истории», это-то качество и срабатывает своей второю карающей стороной. Желание «давить» на наших глазах в считанные минуты преображается в желание «подличать». Надо сказать, что это всегда не характер конкретного человека, а скорее «правила игры», в самих себе таящие будущую расплату.

Роль Калошина исполнял «народный артист России» (цитирую программку) В. Милосердов. Хорошо у нас известный ветеран театра. сподобившийся высшего доверия известного времени — представлять на сцене самого «человечного человека», здесь он как-то неожиданно интересно «разыгрывается». Почти не «плюсует», говоря по-актерски, почти не «переигрывает», выражаясь по-зрительски. До оскомины знакомый этот образ оживает, его словно можно потрогать, ему веришь. Актеру удается даже юмор, и не в одних словах, написанных «остроумным» Вампиловым, но и в жестах, а юмор, кажется, самое нелегкое на театре. Что-то артист даже добавляет к герою, что-то свое, от себя, и добавляет неплохо, в масть.

Не уверен, так ли нужны на его пиджаке орденские планки, и без них актеру достает средств обнаружить те свойства, что заставляют их подобного рода людей надевать.

Итак, мелкий начальник мелконько подличает и вполне гнусен, и эти подличанье и гнусность так или иначе остаются при нем до самого финала, но Вампилов не был бы Сашей Вампиловым, не случись, не произойди у Калошина того странного и, казалось бы, вовсе неуместного обнаружения действительно живой души, — обнаружения, которое и дает в известной мере ощущение того самого аристотелевского катарсиса

Эту маленькую, едва не ухайдаканную, не ухряпанную начальнической жизнью душу и заставляют открыться и заговорить. Ну да, как у того же Гоголя — у прокурора-то, оказывается, была душа… Кто б подумал! Она, эта душа, махонькая и попискивающая, помнит, оказывается, помнит какие-то там гудки речных пароходов, — Калошин-Милосердов с милым почти детским или идиотским простодушием гудит тут, изображая: «У-у-у…», — помнит молодость, «грехи» свои, первую оставленную жену и дочь; душа желает обнимать друга и прощать, прощать чуть ли не с наслаждением, может быть, впервые в жизни.

Да мало ли чего она хочет, живая-то душа?

Остальные занятые в «Истории с метранпажем» артисты театра тоже каждый на свой лад справляются с порученными ролями. Песню вроде бы не испортил никто.

По поводу «Двадцати минут с ангелом» в Литинституте говорили нам, что когда пьесу разбирали на семинаре молодых драматургов, эпизода, где агроном Хомутов исповедуется в «подлинной причине» альтруистического своего поступка, не было. Семинар тоже не поверил, что деньги можно отдать вот так просто, за здорово живешь, только потому, что попросили. Нас, студентов, приглашали как бы поучиться — как, дескать, все же остроумно вышел из положения Вампилов. «Саша долго думал и придумал…» Хомутов шесть лет не видел мать, не посыпал ей денег, а теперь она умерла, и он, потрясенный и угрызаемый совестью, решил отдать их «первому, кто нуждается в них больше меня». «Теперь ей уже ничего не надо… — тихо говорит он. — И этих денег тоже.» Художественно получилось в самом деле лучше. И дать и взять легче, когда все растроганы.

Но мне почему-то казалось. что «долго» думал Вампилов не над этим. А думал он над тем, стоит или не стоит это «объяснение» вводить. Ведь чистого опыта в таком случае уже не будет. В «растроганности»-то и в ресторанах бросают тыщи музыкантам. Но ввел он в конце концов не потому, что «сдался», не потому, что умный семинар убедил его своими логическими размышлениями, а потому что, собственно, ответ на «опыт» получил. Сам этот семинар, «не принявший» чистого бескорыстия, и был этим ответом.

Это было в шестидесятые, лучшее советское время. А между тем отдать нуждающемуся, подать нищему или просящему раньше — до известной исторической отметки, да и после — довольно долго еще потом — было в общем нормально, было вовсе не подвигом никаким, обыкновенным поступком обыкновенного человека. С какою же скоростью мы проваливались в этот новый способ понимать вещи? До каких его низов долетели?

Стоит ли удивляться, что сегодняшний постановщик Александр Славутский ставит койку, к которой привязан с раскинутыми руками Хомугов, ставит ее торчмя вертикально и «лицом» к нам. Глядите, мол, узнаете, кого распинают-то здесь?

Дорогого стоит финал пьесы. Ни у самого Вампилова и ни у кого больше другого нет, сдается, такого финала. В едином порыве, в некоем совместном попадании разом «в истину» герои «Ангела» поют все вместе «Бежал бродяга с Сахалина», поют со скрипкой, как-то соборно что ли, и чуть ли не сам Промысел Божий отсвечивает на их поумневших лицах. Словно догадка мелькает в воздухе, куда и зачем должен «идти» человек…

В этом плане спектакль Славутского безусловно ко времени.

Душа человека — деньги — власть — любовь и Бог — это ведь все одна тема, и в большей мере решается она вовсе все-таки не по горизонтали, где так мучают себя борьбой экономисты и политики, а именно вот так, по вертикали, как у Вампилова,в вертикальном проникновении в суть вещей.

Еще читая в программке, что «командированных» Анчугина и Угарова будут играть заслуженные наши артисты Варфоломеев и Петров, с осторожностью, но все же предвкушаешь удачу. Это, чувствуешь, их роли, где тебе и «земля», и это вот хранимое до нужной минуты загрубелое, но живое сердце… И не ошибаешься. Похмельное, с неимоверным, трудом-скрежетом раскачивающееся, а потом-таки разгоняющееся, как это и бывает, утро сыграно просто замечательно. В особенности хорош Петров. Все как-то попадает, зал смеется, зал сочувствует и с глубоким пониманием дела узнает.

Один из больших композиторов обронил как-то: «Беру свое там, где его нахожу», — и тем до известной степени снял проблему художественного плагиата. Посему сетовать о том, был или не был еще где-нибудь «кроватный крест», был ли поющий в зачине и конце мальчик в белой рубашечке и придумал ли постановщик сам еврейский выговор врачу Рукосуеву и горячащемуся в «Ангеле» скрипачу, наверное, не стоит. В ленинградской «Утиной охоте», показанной по телевизору, мальчик-таки пел, правда, за кадром.

И что же? Если с «распинаньем» получился, как мне показалось, перебор, то поющий, пусть бы под фонограмму, мальчик в самом деле добавляет что-то такое важное в финале, меняет масштабы взгляда на прошедшее. Не то это плачущий у царским врат ангел блоковский,— «над всеми, кто не придет назад», не то ангел-хранитель осиротевшего Хомутова, не то, быть может, юная, не отяжелелая еще тоскою-хмелями душа грубияна-шоферюги Анчугина.

Оформлен спектакль экономно, но достаточно живописно. Две койки гостиничного номера анекдота первого прекрасно работают и во втором. Не уверен, стоило ли писать, да еще так огромно, надпись «тайга», обозначающую гостиницу, слишком уж помогая зрителю догадываться, это, мол, гостиница, это в очень таежных, очень провинциальных таких краях. Из самого спектакля все выясняется и без этой грубоватой подсказки. Что-то вроде орденских планок Калошина… Хотя, разумеется, это-то мелочь.

Художник спектакля — заслуженный деятель искусств Александр Патраков.

Кроме названных, упомянем еще актрису Р. Соколову, играющую роль уборщицы Васюты. «Видно, что и швабру умеет держать, — похвалила ее моя мама, с которой мы ходили, — и одета, и по разговору…»

Есть в спектакле и еще какие-то знаки, выводящие мимо воли к самому Вампилову, и не автору текстов, а человеку. Когда Калошин произносит в «исповеди»: «Захлебнусь и выплыву, захлебнусь и выплыву…», — не желая, а вспомнишь, как захлебнулся и не выплыл из ледяной байкальской воды тридцатипятилетний Саша…

Режиссеры бывают разные. Когда Эфрос поставил на телевидении «Княжну Мэри», от лермонтовского смысла, вложенного в эту вещь, осталось как-то маловато. Но Лермонтова было не жалко, они так за себя постоит, его ведь и почитать можно, а вот неожиданный свежий взгляд на Печорина Эфроса был чрезвычайно любопытен. Художественный риск был оправдан, во всяком случае объясним. Масса примеров и совсем иного свойства «смелых» прочтений.

У Александра Славутского, к нашему счастью, хватило ума и сил не испортить Вампипова. Небольшая та отсебятина, без коей и быть-то поди не могло, не затемнила, слава Богу, не исказила смысл вампиповской вещи. Вот за это-то и спасибо.

В. Курносенко, писатель.
«Челябинский рабочий» 02.03.1994

Реклама