В нем сразу чувствовалась боль…

gusev

Не всегда забыт будет нищий,
и надежда бедных не навсегда  погибнет

20 октября, год назад, безвременно ушел из жизни псковский поэт Александр Гусев (1939-2001). Лучшие, а точнее, верные слова о нем, его жизни и творчестве сказал на наш взгляд, писатель Владимир Курносенко, его друг. Предлагаем читателю его статью, написанную за год до смерти поэта, и стихи Александра Гусева, подаренные ему. Мария Кузьменко.

Жизнь человеческая — тайна… И поэтому «биографии», литературоведческие разборы и «факты» всегда слишком относительны, чтобы всерьез претендовать на большее, чем на «более или менее недоразумение», как говаривал Райнер Мария Рильке по поводу любых «критик». Зачем же, спрашивается, писать то, что хочу попробовать сейчас? Я не знаю. Быть может, чтобы не навсегда забыт был поэт Гусев и бедная надежда моя на это «а вдруг бы да не погибла…» Уж очень реально, выпукло отразилось в «биографии» этого человека уникальное его единоборство с веком, не волкодавом — где волкодаву? — а веком нечистым. Веком внутриутробно еще инфицированным нечистой силой.

Представим себе обычного деревенского белобрысого мальчика, доверчивого, «природного», его дом в деревне, маму его Акулину Федоровну, старшего брата, двух сестер, отца, уведенного за руку деревенской колдуньей, войну, оккупацию, расстрелы заложников-односельчан… Только уж этого хватило бы на долю. На стихи. Но ждало подросшего мальчика испытание страшнее. После окончания радиотехникума Александр Гусев был призван в Советскую армию, и в качестве классного радиосвязиста с абсолютным слухом, оказался в обслуге одного из многочисленных в ту пору секретных объектов. Может быть, самого самого. Такого, где получают смертельные дозы облучений, где из ста выживают впоследствии единицы, а у выживших, если рождаются, рождаются нежизнеспособные дети…

Для грядущего за таким зачином лучшего советского десятилетия — шестидесятых — по одному этому Гусев не годился в трубадуры.

Он как-то сразу узнал все до самого дна и, даже, кажется, ниже. Цену слов «оптимизма», цену страшной, авантюрной безответственности, просто тупости и всю систему, при которой вместо Бога выбирается сам самозванец-человек. Про развал «страны, народа, совести» он пишет еще в 1969 году, когда все это называлось у нас напротив «оттепелью» кажется… Какая уж оттепель. Если учившийся в ту пору рядом с Гусевым в Литинституте Рубцов писал: «Филя, что молчаливый? — А о чем говорить?», — то Гусев, может быть, первый из интеллигентов первого поколения той поры называет один-единственный выход человеку: возвращение в Божьего человека.

«Мы все заложники идей,
Всеобщих атомным распадов.
В протуберанцах лжи и мук
Мы не в ковчег ступили —
                                    в круг
И, Господи, тот круг
                                    был адов…»
Какие уж тут союзы
                                    писателей?

После Литинститута, пиша по преимуществу в стол, а точнее в чемодан, который до сегодня еще разбирается мало-помалу, как хлебниковская наволочка, Гусев работает в музее, где тоже простодушно-экстравертные люди не понимают его бескомпромиссной потребы точности и естественности, работает в библиотеке, дружит с теми, кто в самом деле чувствует и знает культуру, в частности, историю Пскова, знает места, где гулял или играл в карты сам Александр Сергеевич, не идет на соглашения и удобства местных парвеню и функционеров, слывет трудным и не вполне понятным человеком, «впрочем, неплохо владеющим формой» (стиха, то бишь). То есть живет хорошо и чисто. В русле однажды и однозначно постигнутой ситуации… Живет очень бедно, очень одиноко. Но хорошо.

В 1996 году выходит его первая вполне авторская книжка. Ту, за которую он отвечает. Изданная на меценатские деньги, тоненькая, с распадающимися после первого же чтения страницами…

«Дышать, любить внимать
цветенью
                                    вишен,
Щекой касаться мягких
                                    белых верб,
А во поле упав, следить
                                    глазами
Как в августовском небе
Лунный серп
Срезает и роняет
                                    за холмами
Соцветья звезд в земную
                                    глубину..»

Это строчки из предыдущей книжки — «Измерения», вышедшей в Ленинграде лет семь-восемь до.

А в этой как бы иное.

«Эти глазницы еще
                                    не пусты,
Эта душа еще будет
                                    способна
Что-то понять
                        в искаженности
                                           черт,
Если сумеет наш разум
                                    подробно
Все разобрать среди хаоса
                                              бед.
О, в этом ужасе где-то
                                         таится
Наша возможность
                         остаться
                                     в живых,
Освободить оскверненные
                                            лица
От роковых наслоений
                                    своих…»

Не в этом ли освобождении от осквернения увидел тут свою стратегическую поэтову задачу Александр Гусев… Может быть. Задача, ясное дело, непосильная никому. Тем не менее, единственно существенная для мужчины.

«— Скажи мне, дед, а ты
                                    по правде жил?»

И дед, разумеется, отвечает, что правды на земле нету.

А кто же поможет нам, спрашивает тогда поэт у своего героя. И тот отвечает единственное, что можно ответить: «Господь, сынок, Господь».

Итак, дом у мальчика сгорел, мама его умерла. Брат погиб на фронте. Сына родиться не могло. Что же — что же это было такое между с 11 февраля 1939 годом и сегодняшним, перевальным в новое тысячелетие годом-месяцем-днем? Фиаско? Банкротство? Неудача? Зарыт оказался данный любому из нас Богом талант? Или он-то у Гусева и оказался плодородящим у одного из очень-очень немногих среди преуспевших, вроде бы, сыновей века и города сего?

«И пусть я не построю
                                    дом,
                                    не получилось…»

Да, с домом не очень… Но талант все же — страшною этой ценой — оказался «не зарыт», и душа, по выражению Марины Цветаевой, «сбылась». Чего же, как говорится, боле?

«Несказанное ядро души, — полагал Михаил Михайлович Бахтин, — может быть отражено только в зеркале абсолютного сочувствия».

Будет ли такое сочувствие у тех, кто прочтет простенькие и малочисленные книжки Гусева в будущем, станет ли у него читателей больше или еще меньше, чем в нынешнее безвременье, знает опять же один Бог. Гусеву вспоминать жизнь свою было мучительно.

sav

Инок

В нем сразу чувствовалась
                                    боль
Еще не полностью
                                    свершенной
Работы: капельками — соль
На лоб легла,
                        в настороженной
Тиши лица живейший взгляд
Сиял, по-отрочески
                                    влажный.
И гулкий монастырский сад,
Согласно голосу, протяжный,
                                    Гудел…

 

— Надысь Господь покрыл
                собою старца:
                                    умирая,
Он сам признался,
                           Феофил, —
Так потрясен был, что,
                                    сгорая,
Все улыбался…
Это так:
Пророка Илию, к примеру,
Припомни… Только я, дурак,
Переиначил все, на веру
Другое принял… Без одежд
(Он усмехнулся), я,
                                в томленье
Каких-то горестных надежд,
Как разрешающий
                           вторженье  
Чего-то стыдного в себя,
Свечу зажег: о Боже, Боже,
Меня покрой, ведь жизнь
                           любя,
И брачное не зная ложе,
Как все же мне понять:
                           зачем
Ты создал разнополость
                           нашу?
Вот суть греха, где я совсем
Теряюсь, и любую чашу
Я осушу, по дай ума
Коснуться истинного
                           знанья,
Не ложного…

— Но я сама
Себе не знаю оправдания, —
То женский голос
как бы сквозь
Меня прошел, не без напева.

— Ты — Ева? — Да,
…………………….отозвалась.
— Ты дева? Как Мария? —

                                 Дева.—
И светлый серебристый
                                 смех
Провеял но ночному саду…

Остался инок чист, но грех
Отмаливал семь весен,
                              кряду.

1978.
Владимир Курносенко
01.11.2002