Опять с вековой тоскою

gazeta

Владимир Курносенко. «Евпатий»

Псков, «Отчина», 1996

nemzer

Андрей Немзер

«Литература сегодня. О русской прозе. 90-е»

М.: Новое литературное обозрение, 1998.

 

А любопытно в книге прозаика которого ты никогда вживе не видел, вдруг обнаружить самого себя. Нет, в «Евпатии» не наблюдается персонаж, сходствуюший с вашим обозревателем чертами внешности, характера или биографии. Более того, по всем статьям вход в роман мне строго заказан. Владимир Курносенко пишет о своих сверстниках, о тех, кто сейчас стоит (или должен был бы стоять) на пороге пятидесятилетия, — и это позиция, Куда ни глянь — поколение, поколению, поколением. По всему выходит, что поколение это — хоть и разное, но особенное и последнее. Сзади напирают уже нагрянувшие хамы, подворотные ницшеанцы. («Толкаемый в спину» — первая часть, по преимуществу историческая: смысловой радиации этого заголовка хватает, однако, на весь роман.) При таком раскладе сил человек, отставший рождением ровно на 10 лет, может претендовать лишь роль в темной массовке. Темной, то есть не токмо злобной и агрессивной, но и прячущей — в мутной месяца игре — любые различия. Роль без лица и названья. Один из «них». Какое уж тут «узнаванье»?

Но теории теориями, а самопознание случилось. Быстро. На четырнадцатой странице. «Ну сколько можно! Такая вот без разбору сомнительная отзывчивость выдает скорее нечистую совесть. чем… чем что? Неужели я, как наш новый предисполкома, все еще «спешу делать добро»? Все эти «огд-дуу», все эти «внебрежа»… Ну кто тянул меня за язык?» Редактор областного издательства согласился почитать рукопись — литературный обозреватель «Сегодня» согласился почитать книгу, изданную в областном городе пятитысячным тиражом. Невозможно точнее передать мое состояние в пору чтения четырнадцатой страницы «Евпатия», чем это сделал — на этой самой странице — Владимир Курносенко. Редактор из того же поколения, что и автор рукописи. В той же школе учился, на класс старше. В «поколение» впечатан — крепче не бывает, Ибо он-то и исполняет в «Евпатии» главную роль — авторскую.

Перед тем как покончить счеты с постылой жизнью, инженер-строитель Николай Илпатеев принес редактору Петру Сапеге повесть о Батыевом разорении Рязани. В тетради его было два взаимосвязанных фрагмента: монгольский, в стиле, так сказать, «огд-дуу», и русский, с изобильными «внебрежа». Это основной материал первой и третьей частей «Евпатия». Материал. так как монгольскую историю Петр Сапега смонтировал с историей рукописи, своих двух встреч с Илпатеевым и известием о его странной смерти («вывалился с шестого этажа с тряпкой в руке»), а русскую — частью отредактировал, частью пересказал, справедливо полагая, что «изображать хорошее. да еше любимое и родное, труднее, чем плоховатое чужое <…> стилизация под русский былинный ритм Илпатееву не удалась», Почти верно. У Петра Сапеги отменный вкус. А у Владимира Курносенко — лучше. Чувствуя фольклорно-древлеписьменную избыточность этого фрагмента, реальный автор предпочел повинить автора подставного, сгинувшего, Чувствуя необходимость именно такой интонации, он переложил ответственность за проясняющие упрощения на подставного (выжившего) редактора. Лишенного «личной истории», но зато сумевшего разведать и рассказать историю Ипалтеева, его ближайших друзей, его возлюбленных, а заодно и всего «поколения» — это вторая часть.

Написана она не хуже первой. Продуманный конспект большого многофигурного романа: три закадычных школьных друга — у каждого своя судьба, своя потерянная любовь. свое несовпадение с эпохой. много сулившей тридцать лет назад, блудливо глумившейся десять лет назад (время писательства и смерти Илпатеева); уральский город Яминск (история с топографией); новые интеллектуальные и житейские веяния — вечные русские разговоры; плавно и неуклонно нарастаюшая безнадега которую русский умелец и еврейский умник стараются как бы не замечать — которая достает-таки самого лучшего. Песни, воздух, скверы, пьянки в гараже. Совсем непохоже на остраненную плотскость монгольского кошмара — страшной, физиологически яростной легенды о сторицей прерастаюшем зле. Не похоже, но крепко сцеплено — не зря страшная стародавняя история прослоена рассуждениями Илпатеева о «психологических мастурбантах» — о тех, кто «подлинному соитию с жизнью предпочитает подмену», об «увиливаюших», то есть служащих злу — в тринадцатом веке или в двадцатом.

«А замечал ли ты, Петя, что о „выборе“ рассуждают в основном люди, в сущности, выбравшие, лучшие эксперты по нравственности скрытые сукины сыны, а о „менталитете и культуре“ больше всех обожают рассуждать дураки? Ну так вот. В поддержание сей похвальной отечественной традиции пускай же и о подвиге бесстрашия поведает трус». Илпатеев написал о том, как Евпатий Коловрат сумел сперва одолеть собственный грех, а после встать против несметной тьмы, обрушившейся на Русь. Написал — и не смог жить дальше. Сапега написал о муке, сгубившей Илпатеева, и сумел, оставив комфортный буддизм, расслышать «божественный литургический звук» и теперь без страха вспоминать горькие слова протопопа Аввакума, что запи- сал Илпатеев: «„Выпросил у Бога светлую Русь сатона. Осироте бо тогда и обнища…“ <…> Но ведь там, думается мне, было же и еще, еще то, что Илпатеев забыл или по какой-то причине не пожелал привести. „Но не вовеки!“ — сказано дальше у боговдохновенного протопопа <<..> И одного этого довольно всем нам, чтобы не впадать в унынное, без плода, отчаяние».

Так при чем же здесь «поколения»? И апокалиптика, выводимая из старых, как мир, хоть и паскудных примет нашего времени? И «усталость» в качестве опять-таки то-ли поколенческой, то-ли временной доминанты? И «достоверность» существования Евпатия Коловрата, подтвержденная аж письмом из Рязанского краеведческого музея? Ура, мол, А то, окажись Евпатий «всего лишь» героем легенды, и Святая Русь святость утратит, к «психологической мастурбации» сведется? Сомнительно: вот в Ронсевальском ущелье дело точно обстояло «не так», а без песенного Роланда нет и быть не может Прекрасной Франции. Как и России — без доблестного мужа, о котором вновь рассказал автор романа «Евпатий». Отнюдь не в пустоту обращаясь — что бы он сам на сей счет ни думал.

1996, май

EVPATII