Спасите наши души!

SND01

Писатель Владимир Курносенко родился в Челябинске. Выпускник школы № 1 им. Энгельса, автор четырех книг прозы, три из которых вышли в Москве. Его школьным учителем литературы был Владимир Абрамович Караковский. Ему первому, спустя время, принес свои первые рассказы Курносенко. Владимир Курносенко закончил медицинскнй институт, работал хирургом, и это, по его признанию, помогло кое-что понять, заработать себе хоть какое-то право опускаться в прозу. Заочно закончил литературный институт им. Горького, член Г.П СССР, куда его рекомендовал Виктор Петрович Астафьев. На вопрос анкеты журнала «Литературная учеба, какие исторические произведения привлекли ваше, внимание, один из его участников — Сергей Смирнов ответил так:«Из того, что довелось прочесть, лучшим за последние десятилетия считаю рассказ В. Курносенко «Римлянин». Это историческая беллетристика высшей пробы. Напомни?, что в переводе «беллетристика» — значит «прекрасная грусть». Прекрасная грусть — самое высокое мирское чувство…»

Проза Курносенко вызывает в душе прекрасную грусть. Но наш разговор с Владимиром Владимировичем не о литературе. О жизни, об обществе, о том, что может спасти и излечить наши души.

— Владимир Владимирович, в одном из ваиших рассказов прочитала: «Кому она нужна, честность перед собой? Чем больше врешь себе, тем легче врать другим. Выгодно и удобно, как сберкасса.. Не кажется ли вам, что сегодня многие из нас поступают именно таким образом? Не отсюда ли большинство наших бед?

— К несчастью, в те времена. когда мной писались подойные проникновения. ситуация с нашим Отечеством не представлялась такой серьезной. Я видел и переживал эту всеобщую ложь, но я не думал, что это от непоправимости, что для подавляющего большинства самоиллюзия что-то вроде наркотика обреченному больному Что подчас и покушаться на нее грех.

Еще даже в XIX веке люди «соревновались» в благородстве и страдали от недостатка любви в себе, а не к себе, если еше в наше уже послевоенное время «благородство» было в чести порой даже у блатных, то нынче ситуация вывернулась как перчатки. Та…

….ваем. Хотя ничего иного быть разумеется, и не могло. Нельзя поклоняться идолам верить лжепророкам, как бы «удобно» ни позволяла устраиваться эта, вера. Любое такое удобство, купленное глушением голоса совести, аукается впоследствии тем, чем и должно ,— состоянием богооставленности. В литературе, кстати, — если уж все же чуть-чуть о литературе —ситуация та же самая. Те же рэкетиры, та же проституция… Вот, скажем, пресловутая стилистическая свобода у сегодняшних апологетов Набокова. По чувству мне она представляется отсутствием якоря, которое и дает столь поражающую подвижность лодке. Хочешь вправо, хочешь влево. Вперед-назад. Отсутствие якоря — отсутствие страха фальши, лжи, иначе говоря, а если вглядеться попристальнее, — страха Божия. По-тому-то и прекрасны доныне пьесы Александра Вампилова, потому-то так чист звук в столь стилистически далекой от «кондовости» прозе Гранта Матевосяна.

—Что же происходит, по-вашему, сегодня в нашем обществе?

— Сейчас, когда «материально» сделалось вовсе плохо, искать «ошибку» в материальном же-это попросту повторить ее, вернуться к истоку. «Думайте о небесном, а остальное приложится вам…» В том-то и дело, в том и дело, что мы так не думаем и не верим в эти слова. Мы больше верим во вторую часть пословицы— в «не плошай!». Объяснение жизни и смысла ее с позиции материального интереса и была, на мой взгляд, центральная уводка марксмзма. И вот ширится год от году круг абсолютно в «предсказуемых людей». Направо пойдешь — рубль двадцать дадут, а налево —какие б надстройки ни высились над этим — всего рубль, то, будьте уверены, этот новый нынешний человек повернет коня именно направо. И, что ужасно дла России, их количество растет в геометрической прогрессии. А это «мертвые души» ибо живое от неживого отличается свободой, непредсказуемостью именно механической. Этих мертвых легко было бы снести либо пожалеть даже, если бы от них не оказывалогь в зависимости живое Их и узнаешь-то лучше всего по «спокойствию» при чужой боли.

Внешняя защищенная неправедной властью—силой «правота» взамен живому человеческому сердцу. А ведь из-за непереносимости чужого страдания все вроде бы и начиналось когда-то. Известное дело: бес попутал. Весь ужас подмены Бога марксистской идеей — идеей с этими «классами», один из коив звал «объединяться», идеей поверхностной, а посему в реальном воплощении вынужденно лгущей, демагогической — и отозвался непоправимее всего на душе, а не на благополучии. Засмердела душа, заметавшаяся, запутавшаяся и перепуганная невиданным доселе насилием. А оно, насилие, было неизбежно, ибо чем дальше от истины. тем больше нужно внешних усилий, чтоб истиной признали ложь.
Сатана ведь тоже «играет» Бога. И очень самолюбиво. Обидчиво. Мстительно. Ему необходимо ощущение, что «зло» он делает не из бездарности, не из тяги собственно к «злу», а «как взаправдашний» — во справедливость! Именно поэтому любо: насильник, прежде чем ударить, непременно должен попросить закурить Ему нужен сюжет для его внутренней игры в «справедливость». Пусть бы белыми нитками, ублюдочной, но все же вот! И тут для раз для различения важен последний ход. Если в завершение делается или возникает «зло«,—не надо слов!—это означает, что и начало, и вся такая разнообразная середина лишь лукавство и имитация. Блеф и авантюра.
А «добру» и аргументов-то не надо. Присядешь рядом и, если сам жив еще, кожей его чуешь… Тепло от него одет. И легче тебе.

— Вы затронуло очень тонкую тему: человек и вера…

— «Если Бога нет, то…» Эта мысль подспудно действует на человека разлагающе, ужасно. Каким бы, если он, не дай Бог, еше и «интелегент», разговорами о «культуре» он ни пробавлялся. Она разваливает его, почти развалила…

— А у вас самого есть кто нибудь, на кого бы вы могли духовно опереться духовник-пастырь? Ведь, как кругом говорят, и в церкви нынче непросто, и там люди не на одну колодку

— Такой человек у меня есть. Отец Севастьян. Ох кандидат богословия, монах, образованейший и умнейший человек (ибо чем ближе человек к Богу, тем умнее, мне думается), чрезвычайно добросовестно, самоотверженно и на пределе душевных сил исполняющий свой пастырский подвиг-долг. Он служит в небольшой, едва отстраивающейся и все равно обираемой нашей епархией церковке на станции Карталы, куда «сослан» за неготовность свою служить разом Богу и Мамоне.
Поясню. У нас в стране, а стало быть, куда денешься, и в церкви кашей, социально сильную позицию чаше обретали люди «согласные», то есть слабые, предсказуемые, как я уже говорил, готовно поддающиеся для самосохранения — во внешней феноменологическом смысле — господствующему мнению. У людей же сильных, то есть у тех, кому хватает твердости иметь собственный взгляд на вещи и не поступаться им, социальная позиция, как правило, хуже некуда. Так было почти везде до самого последнего времени, так оно во многом и ныне… Ибо перемены едва коснулось сути вещей, разве с формальной стороны. А так, ведь у «коммунистов России» и у «демократов» общего-то гораздо больше, чем может показаться… Пресловутая польза, горизонтальный поиск выхода. Так вот. У сильных-то людей, продолжу, от неприсоединения к этим могучим силовым линиям власти никакой социальной силы нет. Есть другая, но мы не о ней сейчас. А эти беспроигрышные в смысле карьеры линии сложились в неправедности, и грех, конечно, быть ими или при них. Людям, соотносящимся с Богом, с подлинно и полно живущей совестью, каким мне представляется отец Севастьян, попасть на эти линии попросту невозможно. Если уж в «Соборянах» Лескова ведется такая борьба, то в нынешней-то советской церкви, после столь длительного сосуществования со столь любящим все проконтролировать режимом… Сохранение «мира» и «покоя». О каковых молится ежечасно весь мир православный, вовсе ведь не предполагает «мир» и «покой», добытые соучастием в непотребстве.

—Говорят, что космонавты. пролегая над нашим голубым шариком отметили особые столбы свечения в местах, где имеются монастыри. Наскольно я знаю, Челябинск нет под-свечивает ни один столб.

— Вот именно! В известном смысле наш Челябинск очень советский город У нас не успело до тихой жизни выработаться ни народных, ни культурных, ни религиозных традиций. То, что было, легко ликвидировалось до нуля. Типичное дитя индустриализации и прочих социальных актов типа раскулачивания, принудительно-зэковского строительств и т. п. В духовном плане город так собственно и родился. Это город-исполнитель по замыслу. Поэтому он так легко «берет» самые в самых разных областях подмены. От религиозных — типа всяких «обществ» самодеятельных — до суррогатных произведений искусства. Дальше «выжить» в миировоззренческо-бытовом, плане никто здесь как-то особенно и не глядел никогда. Было, правда, на моей памяти лет двадцать-тридцать назад oднa попытка народиться — в эпоху хрущвской оттепели. Быта какое-то движение вокруг нашего «политеха», зачувствовалась некая вроде поэзия, душа, Но все это быстренько сгинуло за ненадобностью то имя магистральной задачи. Снесли скверы, полили все бетоном под увиденную где-то начальством красоту. Завытягивались опять, зарапортовали… А между тек за счет ломового, полубесплатного труда наших побригадно сочувствующих, друг другу рабочих-заводчан у, нас и побольше, чем, скажем, в Москве или в Одессе, живет еше, хотя и отживает помаленьку «совесть».

Однако, повторю, столь важное свойство человека все-таки это еще не дух. Это то, что сможет его «воспринять», что ждет его и в нем нуждается, Помнится возвратившись пос-де очередного побега, я пытался как-то «включиться», поспособствовать по мере сил создания литературного альманаха, литературного объеденения, литературных обсуждений про Союзе писателей и т. п.— ничего не получилось! Не прилипает! Все в борьбе. В самоутверждении. В добыче. Ну не все. Но во всяком случае те, от которого попадаешь в зависимость. Сама по себе истина, вне когорой литература утрачивает свой сокровенный смысл, просто оказывалась как бы никому не нужна. Не до нее вроде. Возможно, и дай Бог, что я ошнбаюгь, но сейчас-то мне дело видится именно. так. Слишком долго отсутствовал в нашем несчастном городе этот самый дух. Вот в этом плане я и говорю о монастыре. И не просто формально о монастыре, а о настоящем, подлинном, способном и в самом деле засветить над собой духовный столб.

Ведь дух, как растущая в …..
…. местах трава, созидался по крупиц издревле в тихой монашеской, келье — тяжким и самоотверженейшим из трудов — покаянной молитвой монаха.
Нам, тем, кто будет жить подле, будет ведомо, что он есть, что за нас молятся, что и мы сами, если приспеет такая минутка…

Я уже сказал: у нас сеть люди, есть почва, жаждущие, порой я сами того не зная, духа. У нас нет, только его самого.

— В книжном обозрении за прошлый год Вы говорили в интервью с корреспондентом, что «человен запуган, болен, запутан в себе и предсмертно агргесивен. Он нуждается в том, чтобы хоть временно остаться в покое. «Равнодушен» он не от окаменелости сердца, а от зашкаленноси болью; подобно тому, как нерв принявший раздражение, не может известное время воспринимать нового…» На этом основании вы отвергали призывы социальной активности. Вы сейчас так считаете? Что же таком случае спасет, все-таки наши души?

—Я сейчас думаю, что важнее важного происходящая нынче мировоззренческая переориентировка. Отыщутся, и, даст Бог, побольше бы их, люди, способные воскреснуть со столь чудовишно долго распираемой нашей Россией. И это уже слава Богу. Ведь есть, есть эта высота, с которой и нас, грешных, грешащых, обеосовестивших, с замозоленным от слов блудым сердцем, любят и сумеют простить.

Не ислючено, что крестный страшный путь нашей родины как раз туда, к этой высоте. Живому русскому сердцу материализм мало что говорит. Оттого-то такое одинаковое в сущности сиротство как у о буржуазных наших эмигрантов, так и у нас, тутошних.

Отец Севастьян на одной из своих проповедей сказал: «Не приняв Христа, человечество приговорило себя». Но он же сказал, что каждому из нас в отдельности Господь по бесконечной милости своей оставил шанс спасти свою бессмертную душу.

Так это или нет так, то как же это сделать, вопрос, полагаю, совсем иного места и времени дла разговора.

Л. Старикова.
Фото С. Васильева

«Вечерний Челябинск» 15.05.1991

Реклама